Виртуальный музей ансамбля ПЕСНЯРЫ
Информационная страничка Хронологии Энциклопедия Библиотека Участники Медиа


"Песняры" продолжают поиск

Москва уже была наслышана об успехе ленинградского ансамбля "Поющие гитары", поставившего зонг-оперу "Орфей и Эвредика". Воображение столичных поклонников биг-бита будоражили разноречивые слухи о первом в стране спектакле в новом жанре. Многие из них с нетерпением ожидали гастролей ленинградцев в Москве. Но вскоре новое событие завладело их вниманием – в концертом зале "Россия" белорусский ансамбль "Песняры" показал москвичам премьеру бит-оперы. Правда, в афишах она называлась иначе: "Песнь о доле", народная притча в 7 картинах. Стихи – Янки Купалы, музыка – Владимира Мулявина, либретто и постановка – Валерия Яшкина, балетмейстер – Валентна Дудченко. Исполняет лауреат всесоюзных и международных конкурсов вокально-инструментальный ансамбль "Песняры".

Для меня это не было новостью. Еще за два месяца до премьеры, во время предыдущих гастролей, В. Мулявин и В. Яшкин рассказывали мне о том, что их настолько увлекла поэзия Янки Купалы, что ансамбль решил поставить спектакль по произведениям великого белорусского поэта.

И вот раздается телефонный звонок. В трубке знакомый голос Яшкина: "Приезжай сегодня же в "Россию" на премьеру..."

Около "России" столпотворение. Человек пятьсот, не меньше. Это неудачники, оставшиеся без билетов. Среди них вижу мальчиков с транзисторными магнитофонами – пришли записывать отечественную бит-оперу.

За кулисами зала "Россия" деловая атмосфера. Одни молча переодеваются, гримируются, другие – пробуют голоса, а третьи выносят на сцену колонки динамиков, инструменты, расставляют микрофонные стойки. Мулявин руководит настройкой аппаратуры и инструментов. Все необычайно сосредоточены и, как показалось, замкнуты. Впечатление такое, будто участники ансамбля боятся расплескать что-то, переполняющее их. Все делается без лишних слов.

Подхожу к Яшкину. Он, как бы предупреждая возможные вопросы, говорит: "Все разговоры потом". Я понимаю его состояние и ни о чем не спрашиваю. Рядом на столе лежит странный инструмент, похожий на маленькую виолончель. Только гриф покороче. Над верхней декой четыре ряда кнопок, как на баяне. И ручка. Покрутишь ее, нажмешь кнопки, и зазвучит-запоет грустным голосом лира – старинный белорусский инструмент, без которого не обходится ни одно выступление ансамбля. Веками песняры – народные певцы – аккомпанировали себе на лире на сельских праздниках, свадьбах и крестинах. А потом ее забыли... И обрела лира голос вновь в ансамбле "Песняры".

Звенит последний звонок, и в зале воцаряется напряженная тишина. Бегло оглядываю сцену – она лишена декорации, если не считать подиума – деревянного помоста, служащего, как впоследствии оказалось, то свадебным столом, то мужицкой хатой, то пашней. На сцене инструменты, лес микрофонных стоек. Участники ансамбля в народных костюмах. Все они герои спектакля.

Притча "Песнь о доле" открывается прологом. Великий Песняр – Янка Купала, роль которого исполняет Владимир Мулявин , приглашает зрителей в "минувший век", чтобы рассказать, "как тут горестно и тяжко жил наш бедный люд". Зритель впервые знакомится с Мулявиным-чтецом. И знакомиться в этот вечер, а вернее, заново открывать для себя, казалось бы, уже хорошо известных белорусских музыкантов придется еще не раз.

Звучит увертюра, вплетающая в себя голоса всего ансамбля:

Гей же, братцы, все мы разом
Песню запоем.
Дружно, смело на свет целый
О житье своем...

Удивительно, но после увертюры сразу спало напряжение и исчезло ожидание чего-то необычного. Конечно же, мы сразу узнали музыку Мулявина – мелодичную, легко запоминающуюся, очень близкую по духу народным песням и, как всегда, нарядно и со вкусом одетую в современное "платье" инструментовки. И стало радостно – молодцы ведь ребята, остались верпы традициям народной песни даже в такой принципиально новой для них работе, как музыкальный спектакль.

Сидящий слева сосед щелкнул клавишем – включил портативный магнитофон. "Как "Песняры"?" – спросил я шепотом. "Как всегда!" – ответил он и поднял вверх большой палец.

У меня дома хранится фотография, запечатлевшая "Песняров" вместе с пожилыми колхозницами – участницами самодеятельного народного хора из далекой полесской деревушки. Ребята внимательно вслушиваются в их пение, как бы впитывая в себя своеобычность и аромат родной белорусской песни...

Вспомнились слова Мулявина: "Убедившись, что наиболее полно белорусскую музыку выражает песня, мы стали изучать ее. Пересмотрели песенные антологии , искали песни в репертуаре самодеятельных хоров во время концертных поездок по городам и селам нашего края. Какое удивительное богатство открыли мы для себя! Теперь народные песни, как говорится, вошли в нашу плоть и кровь. Когда мы захотели обработать несколько народных песен, оказалось, что далеко не все из них поддаются "осовремениванию". А те, которые можно было аранжировать для ансамбля, требовали очень бережного подхода, знания специфики народной песни и законов ее гармонизации. Некоторые погни мы поем а капелла – без сопровождения, так поют их к народе. Например, песню "Он, рано на Ивана". Там, кстати, звучат еще лира и дудочка – народные инструменты. Это помогает сохранить традиционный колорит и характер исполнения песни. И, знаете, концерты вселили в нас уверенность. Старики благодарили за то, что мы возродили чудесные старинные песни. А молодежь находила что-то очень близкое для себя в этом сплаве необычайно красивых мелодии и современного пульсирующею ритма биг-бита".

Я сознательно сделал столь большое отступление потому, что аранжировка народных песен стала сегодня основной, пожалуй, причиной нападок на бит-ансамбли. Коллективы, естественно, теряют интерес к музыкальному фольклору. А в результате шарахаются в крайности. Поэтому так важно поощрять стремление музыкантов исполнять музыку своего народа. Оригинальная музыка современников должна нести черты национального своеобразия.

Однако вернемся к спектаклю. На сцене появляется Мать. Она поет "Колыбельную" своему сыну. Трогательна и выразительна мелодия арии Матери (Людмила Медведко). Над мальчиком склоняются духи: Счастье, Горе, Голод и Холод. Они саркастично обещают ему "все богатства земные". Но Счастье никогда не было спутником бедняка. И шабаш духов, сопровождаемый гротескной музыкой, подтверждает это: Горе, Холод и Голод оттесняют Счастье.

Восприятию этой сцены, как, впрочем, и других, помогает удачно найденная динамическая цветоком позиция. Представьте себе огромный экран, на котором цветные пучки света сплетаются то в пурпурно-алые языка пожарища, то в зеленовато-серый дождь, то в вихревую пляску метели.

В. МУЛЯВИН. "Я хотел проверить, совместимы ли одновременно действующий актер н цвет в движении. Я стремился к тому, чтобы динамическая цветокомпозиция усиливала эмоциональную сторону спектакля. В Одессе ми нашли энтузиаста цветоком позиции Виктора Осипова и пригласили его в наш коллектив. И сейчас Осипов, как полноправный партнер артистов, играет по своей цветовой партитуре, помогая нам создавать законченный спектакль. Главное же, к чему я стремился, – это к органичному слиянию трех компонентов: музыки, актерской игры и цвета".

...Во второй картине главный герой притчи Пастушок рассказывает Матери про свое нелегкое житье "в людях". Она пытается утешить его, но голос ее невесел.

Следующая и, пожалуй, центральная сцена по удачному режиссерскому решению и актерской игре, по выразительности музыкальных характеристик – сцена крестьянской свадьбы, единственная светлая и радостная, "просвет" в тяжкой и бесправной мужицкой жизни.

По устланной рушниками дорожке на авансцену выходят Пастушок (Анатолий Кашепаров) и его невеста. А за ними два народных музыканта-лирника. Начинается свадьба с обрядами и плясками. В этой сцене, залитой ярким светом, по достоинству можно оценить работу художника Леонида Бартлова – костюмы. Серые холщовые рубахи и штаны, такие же, как и серая беспросветная жизнь крестьянина, серые лапт и и обмотки. И лишь молодожены одеты в светлые, нарядные домотканые костюмы с вышитыми на них белорусскими узорами, которые – когда еще! – им придется надевать.

Именно теперь по-настоящему понимаешь, что "Песняры" предстали в новом качестве – актеров драматических. Каким достоинством преисполнены молодые и как величавы их движения! А как колоритны двое подвыпивших мужичков! Кажется, что весь мир перестал для них существовать, настолько они увлечены беседой. (Увы, какое это неблагодарное занятие – словами пересказывать музыкальный спектакль, да и к тому же не имеющий аналогов!) Артисты органичны и естественны, хорошо чувствуют свою сопричастность происходящему на сценической площадке, каждый находит выразительные краски для своего персонажа. И вместе с тем ни на минуту не забываешь, что это не музыкальный спектакль, а все-таки эстрада. Отсюда и предельная скупость декораций (подиум) и все то, что входит в понятие "жанровое преломление": Янка Купала и биг-бит. И эта условность сознательно и постоянно подчеркивается: микрофонные стойки, инструменты, колонки динамиков, микрофоны в руках исполнителей. "Песняры" не перевоплощаются в своих героев, они остаются "Песнярами", но одними из главных действующих лиц спектакля. Они предлагают слушателям свое прочтение поэзии Янки Купалы. Но не растворяясь в спектакле, а подчеркивая, что это именно они, "Песняры", читают поэзию Купалы начала века по-своему, глазами молодежи семидесятых годов.

Полемичность такого подхода осознанна. "Песняры" как бы говорят слушателям: "Мы сделали так, как представляем себе сегодня поэзию Купалы, и это, разумеется, не исключает другого прочтения".

Вспомнились репетиции ансамбля, на которых за шесть лег нашего знакомства я бывал не раз. Иначе, чем коллективным творчеством, их и не назовешь.

Вот молчаливо перебирающий гитарные струны Мулявин вдруг как бы пробуждается, и он уже весь порыв, речь его отрывиста и пулеметна. "Владик, послушай!" Мулявин наигрывает какую-то музыкальную фразу. В. Мисевич берет флейту, пробует. "Нет, лучше отдать эту тему скрипке". "Да ты вслушайся! – настаивает Мулявин. – Ведь это жаворонок поет. Тиу-тиу... тр-р-р-рр... Понял?" "Ясно-то ясно. Только можно интереснее сделать. Педаль... эти инструменты... здесь в терцию. Пойдет?" Мулявин: "Отлично!" "Володя, – вмешивается Саша Демешко, – а если темп здесь сдвинуть. А? Вот смотри". В его руках замелькали барабанные палочки, выбивая прихотливый ритмический рисунок. "Мелодия ведь ярче?" "Но характер-то меняется!" "А если ритм изменить... вот так..." "При чем здесь ритм? – вскипает Мулявин. – Оставь все как было". "Я хотел как лучше", – виновато говорит Демешко. "И молодец, – как-то сразу смягчается Мулявин, – только в этом месте, Шурик, ты уже нашел нужный темп раньше".

...Как-то странно, что музыкальная поэма о мужицкой жизни в столь современном "наряде" не режет уха, хотя перед спектаклем я опасался: «лягут» ли стихи Купалы на музыку Мулявина? Стихи слились воедино с музыкальной тканью, с игрой актеров (да-да, это были именно актеры!). И все вместе не только не вызывало протеста, но захватывало и волновало. Я чувствовал, как три тысячи зрителей напряженно и внимательно следили за драматическими коллизиями спектакля, придирчиво сверяя свои, привычные уже представления о "Песнярах" с этими, новыми. "Песняры" были те же, с теми же гитарами, лирами, и так же эмоционально насыщенно и ярко звучали голоса солистов и ансамбль. И все же они уже не те. Никогда зритель не видел, да, пожалуй, и не мог представить белорусских музыкантов в спектакле. И вдруг такая метаморфоза! Зрители аплодируют уже не за вокальные достижения, а за актерскую игру, за удачно найденный сценический рисунок роли. Ну разве мог, скажем, Владислав Мисевич представить, что он – пусть блестящий музыкант, мастерски владеющий саксофоном, флейтой и дудочкой, – сможет создать столь запоминающийся сценический образ! В его исполнении Горе не абстрактный символ, а воплощение несчастья, пугающее своей конкретностью. Сколько едкого сарказма и зловещего гротеска во всем его сценическом поведении и графически заостренных позах! Внутренний драматизм образа сочетается в нем с внешней характерностью. И мы, оказывается, уже подготовлены к восприятию такого спектакля, потому что внешних различий между "Песнярами" – исполнителями песен и "Песнярами" – актерами почти нет.

В. МУЛЯВИН. "Песняры", представ перед зрителями в новом качестве, сами до конца осознали это лишь после большого успеха – и это не самовосхваление – в Москве, Ленинграде, Минске и Орле. Ансамбль "взорвал" жанр изнутри".

Главным отличием "Песняров" явилось то, что они попытались своими собственными силами, без привлечения актеров, создать музыкальный спектакль, оставаясь на своих позициях, не уходя от фольклора ни в музыке, ни в поэзии. Поэзия Купалы как раз и давала возможность насытить музыку народными интонациями. Славянский мелос – вот тот фундамент, который позволил "Песнярам" сохранить в притче свое лицо.

...Сосед слева деловито зачехлил магнитофон в по-приятельски кивнул мне: "Ну, я пошел. Счастливо оставаться!" "А второе отделение? Ведь там песенная программа". "Пройденный этап", – категорично отрезал он.

Мой сосед оказался прав. Концерт – недаром говорят, что все познается в сравнении, – не смотрелся. Почему? Потому что мы, зрителя, стали уже другими. Ну, хоть убей, не хватало сценического действия. Статичность артистов откровенно раздражала. Только четверть часа назад мы видели их другими! И трижды прав Мулявин, сказав в одном интервью: "Уверен: предложи я сейчас только песенную программу, от меня потребуют включения притчи. Почему? Не только потому, что понравилась притча. Увидев и услышав ее, зрители захотели, чтобы и песня была прочитана нами актерски, чтобы ярче был раскрыт песенный образ".

Мастерство и творческий поиск "Песняров" получили высокую оценку: ансамбль стал лауреатом премии Ленинского комсомола 1977 года.

Павел Ермишев.

Сканы стр. 1 стр. 2 стр. 3

Назад к списку статей


Пожалуйста, поддержите финансово данный проект

Перевод на счёт PayPal


© Терёхин Дмитрий 2004-2017