Виртуальный музей ансамбля ПЕСНЯРЫ
Информационная страничка Хронологии Энциклопедия Библиотека Участники Медиа


Импровизатор

Его родина - сцена. Его призвание - стихия. Его профессия - импровизация. В джазовой энциклопедии, изданной в колыбели советского джаза - Ленинграде, из Беларуси фигурируют только два имени, и одно из них - это он, Аркадий Эскин, лучший представитель джазового пианистического мейнстрима второй половины XX века. Конечно, очень заманчиво "припечатать" творческую биографию музыканта Эскина к одной лишь Белгосфилармонии. Тем более что Аркадий Борисович действительно работал в наших трех знаменитых коллективах: в "Тонике" с Вуячичем, в "Песнярах" с Мулявиным и в Государственном концертном оркестре с Финбергом. Причем любопытный штрих: каждый раз, когда эти ансамбли переживали кризисы роста и им требовались профессионалы, чтобы подняться на новую творческую ступень, приглашали пианиста Эскина, у которого за плечами музыкальное образование хоть и среднее, но дар к импровизации дан свыше. (Диплом Минского института культуры на народном факультете он получил, как и многие талантливые музыканты, заочно, в перерывах между гастролями, чтобы быть на всякий случай с "корочкой".)

Однако продолжу. Эскин не был бы Эскиным-джазменом, а значит, вызовом монотонности и упорядоченной респектабельности, если бы его творческие достижения укладывались в формат одной-единственной филармонии или даже одной страны. Нет, он прославился на джем-сейшнах в Таллине, Ленинграде, Харькове, Ростове и Москве задолго до своего появления в 1972 году в Белоруссии. И когда через 20 лет уехал из Минска в Голландию, творческая биография его с окончанием "белорусского периода" тоже не закончилась. Напротив, выступая на всемирных джазовых фестивалях и получая там первые премии как лучший пианист, 56-летний музыкант вошел в так называемый свой возраст, пору расцвета, соответствующий не биологическим, а, скорее, интеллектуально-психологическим часам.

Теперь Аркадий ЭСКИН снова в Минске. Он - свободный художник. Иногда дает сольные концерты. Преподает спецфортепьяно на кафедре эстрадного искусства в университете культуры. По четвергам играет в фешенебельном ресторане "Лукойл". И когда он, седовласый, обаятельный, немного застенчивый, ровно в 8 вечера садится там за белый роскошный рояль и начинает играть, смутная тоска по чему-то недоступному, томление по чему-то неопределенному начинают бередить ваши души. И как бы ни были вы молоды, удачливы и свободны, вас тянет навстречу этой грусти, этому опьянению звуком, этой чувственной радости и меланхолической страсти. Потому что джаз - это навсегда. Потому что джаз - это мы и наше время...

Елена МОЛОЧКО, ведущая рубрики "Автограф", "СБ".

- Аркадий Борисович, пользуясь случаем, что вы снова работаете в Минске, и зная, что у джазистов период оседлости недолог, спешу сделать с вами интервью.

- Зря спешите. На самом деле я очень постоянен. Можно сказать, однолюб. С 1957 года один раз женат, а джазу верен вообще лет 50. Только автомобили меняю и то всякий раз так болезненно это переживаю...

- Но сколько городов, филармоний, ансамблей у вас позади...

- Это другое. Система была такая: "съедали" одни филармонические фонды, двигались дальше. Рыночниками музыканты стали много раньше в нашей стране, чем люди других профессий. Да, работал и в оперных театрах, и на стадионах, и в ресторанах. Концертмейстером был, преподавателем служил и ныне служу. Составы разные, площадки всевозможные, но сцене не изменял.

- Какой смысл вы вкладываете в эти слова?

- В плохих коллективах не задерживался, за "вывеску" не держался, если чувствовал, что расхожусь с музыкантами в творчестве. От Утесова ушел, когда понял, что коллектив угасает. А держаться за престижную, но "голую" ставку ради надежды на московскую прописку? В 25 лет это вообще казалось диким. Кстати, поэтому без квартиры с семьей я мыкался лет 15.

- И с "Тоникой", и с "Песнярами" такая же история? Несовпадение на каком-то этапе творческих амплитуд?

- Не мешайте все в одну кашу. "История любви" каждый раз была новая. Хотя "несовпадение" - не такая уж безделица для музыкантов, по правде говоря. С Виктором Вуячичем я прошел довольно долгий путь и узнал все: от вершин популярности до пика старомодности. Хотя в последние годы жизни Вуячич вновь был на подъеме, как бы это теперь ни казалось кому-то странным. Есть записи, в конце концов... Виктор был очень талантлив. Прекрасный художник, при этом импозантный артист. Но мало кто знал, каким скромнягой он был на деле. Только близкие. Я возглавлял инструментальный ансамбль "Тоника", с которым он работал на сцене. Но если в начале 70-х "Тоника" не "догоняла" Вуячича (почему был приглашен я и еще несколько моих товарищей из Ленинграда? Для усиления грамотности состава), то в начале 80-х, наоборот, наши современные оркестровки не совпадали с его песнями. Виктор это сам чувствовал и, наверное, немного растерялся... А ушел я из "Тоники" по следующей причине: советская песня - жанр очень серьезный, но никогда мечтой моей не была. Я ведь воспитан на джазе, работал в "бэндах", клубах, участвовал в ночных "сессиях". Я даже в свое время на фортепианный конкурс Шопена в Варшаву ехать отказался именно из-за любви к джазу - в музыкальной одиннадцатилетке из-за этого разразился нешуточный скандал.

- "Сегодня он играет джаз, а завтра родину продаст". Вот-вот, расскажите подробнее, как вы начали изменять классической музыке.

- Это была середина 1950-х. Всплеск джазовой свободы в стране уже нельзя было погасить. Воспитывался я в среде музыкантов, обучался игре на фортепиано с 7 лет. Педагогом моим в Харькове была уникальная женщина - Алиса Николаевна Гольденгер, ученица самого Римского-Корсакова, высланная из столицы в Харьков где-то в 1930-х и преподававшая у нас с тех пор в консерватории. Меня в ученики взяла "по знакомству" - учила музыке еще мою мать. Так что от академической музыкальной стези мне вроде бы никуда было не деться. Однако... Был я парнишкой уличным, любил скорость, велосипедный и мотоциклетный спорт, отчаянно дрался, иногда и кирпичами, и немецкий язык учить в школе демонстративно отказывался: время-то - послевоенное. Друзьями моими по большей части были не музыканты и даже не мои одногодки. Вот они и сподвигли меня к джазу, подарив однажды самодельный детекторный приемник, по которому я стал слушать американскую музыку, подбирать, записывать ее по слуху. А в 15 лет тайком пошел работать в ресторанный оркестр, потому что там играл поляк барабанщик, у которого были настоящие джазовые партитуры. Однажды вечером в ресторан пришла с компанией наша директриса. Женщина строгая, с орденом Красного Знамени на груди - войну прошла! Я - под рояль. А музыканты меня за шиворот: играй! Я, запинаясь, мямлю: "Людмила Александровна в зале!" А для них она, оказывается, просто Люда. Руководитель берет меня за руку и подводит к ней: "Наш новый пианист". Я молчу. И директриса молчит. И тут меня переполняет волна уважения к ней: не предала!

- Очень сочный эпизод, просто кадр из фильма "Место встречи изменить нельзя". Смех смехом, а ведь джаз действительно долгое время был музыкой полулегальной.

- Комсомол, под патронатом которого были все молодежные клубы, где в основном джаз и исполнялся, джаза побаивался - слишком свободолюбивые мотивы и вечные импровизации. Впрочем, к нам со стороны любой администрации было всегда повышенное внимание. В Кисловодске в 1958 году наш "бэнд" даже хотели арестовать как шпионов за то, что на аппаратуре - слабенькие такие колоночки, но все-таки профессиональные - были наклейки "Made in USA". К счастью, электрик, помогавший перед концертом на сцене со светом, предупредил, чтобы уносили ноги. Мы не стали испытывать судьбу. Сели на две легковушки - и вперед, в Астрахань. Но однажды я все-таки попался милиционерам в лапы. Это было в 1972-м в Сочи. Все лето мы с ребятами работали за городом в одном молодежном международном лагере, где и жили с семьями. Уже в конце сезона я решил навестить своих знаменитых друзей - в Сочи, как всегда, летом собирались лучшие музыканты со всей страны. Приехал к ним в гостиницу налегке, без документов, без вещей - ведь вечером обратно. А здесь - раз! - проверка паспортного режима! В главном курортном городе страны это было очень серьезно: людей запросто задерживали "до выяснения" по малейшему подозрению или сомнению. А тем более если человек без паспорта. В общем, отвезли меня в участок, стали составлять протокол. Но вдруг заходит в кабинет какой-то сержант и говорит: "Ну что, не успел выйти и опять к нам?" Он обознался, но попробуй докажи, когда при тебе нет документов! Начинается допрос: фамилия, год рождения, профессия... "Музыкант? Это - кличка, мы знаем, а профессия?" Мне не верят, - и точка! И так я оказался в приемнике-распределителе. Жара, малюсенькая камера полна блатными... Но как ни странно, я не ощущал драматизма своего положения. Меня даже охватили какой-то азарт, любопытство, молодечество: мол, попал в такую передрягу, будет потом что вспомнить. Но день шел за днем, а меня не выпускали. Выходит, что уже не до смеха... И вот очередной допрос. Старлей говорит: "Тебе не выкарабкаться. На тебе "мокряк", мы знаем. И сейчас я тебя расколю. Ты говоришь - "музыкант"? Тогда напиши для саксофона "Подмосковные вечера". Я даже оторопел: "Чего-чего?" - "Ага", - говорит он с удовлетворением и издевкой. Но я не дал ему долго радоваться, разлинеил листок казенной бумаги и написал ноты знаменитой песни. "Так ты - музыкант?!!" Я не нашелся, что ответить... А тут и друзья подоспели наконец с паспортом, который жена успела увезти в Ростов. И когда я, обросший, нечесаный, немытый, выходил наконец из приемника, какой-то майор насмешливо бросил в спину: "Эх, интеллигенция, прав своих не знаете!" Как будто рабочие или колхозники права свои знали лучше. Да что говорить...

- Знаете, что я сейчас подумала? Будь вы академическим пианистом, ничего этого у вас в судьбе бы, наверное, не произошло. Вы, конечно, как способный человек тоже добились бы успеха, и жизнь ваша шла бы как по нотам. Но вы - импровизатор. Поэтому судьба не могла не преподносить вам сюрпризов. Как говорится, импровизатор - это не профессия, а образ жизни. А теперь расскажите о своем "песняровском" периоде. Когда вы узнали друг друга?

- Ну, о "Песнярах" я слышал еще работая в Ленинграде - они гремели на всю страну. На каком-то из фестивалей познакомился с Володей Мулявиным. Одно время даже жил у него в квартире в Минске. Музыканты, наверное, как никто другой быстро сходятся, если они "одной группы крови". Зимой 1980-81 года я стал работать у "Песняров" клавишником. Было лестно, что пригласили в пару к Игорю Паливоде, талантливому музыканту. "Песняры" были на пике своей славы, но пришло время обновить "личный состав" - Мулявин готовил сложные циклы, требовались люди с академическим образованием. Демешко, Тышко уже не годились - сложные аранжировки играть надо было строго по нотам. Вообще работа с "Песнярами" - это период колоссального энтузиазма. А какие великолепные гастроли! Латинская Америка, Бирма, Индия, не говоря уже о Европе. В Минске тоже успех огромный - собирали, если помните, Дворец спорта запросто. "Зашатался" коллектив где-то в 1985-м, когда стали разъезжаться по разным причинам профессиональные музыканты, а на их места приходили талантливые, но опять-таки любители. И вновь - старые песни по слуху... Прежней четкости в работе не стало, творческий интерес понизился...

- Как вы думаете, велики ли шансы на возрождение "Песняров"?

- Если коллектив найдет совершенно новое лицо, могут получиться "Нью Песняры". А реанимировать прошлое, прожить вторую жизнь, как первую, наверное, не удастся.

- Ваш личный лучший творческий период был связан именно с этим коллективом?

- Вот отвечу "нет" и буду никому не понятен. И все-таки - нет. "Песняры" - это, возможно, лучший жизненный период: публичный успех, слава, деньги.
Пик творчества же как джазмена пришелся, скажем так, на голландский период моей жизни. Вернее, коллектив, где я работал после "Песняров", жил в Голландии, а выступали мы и в Англии, Ирландии, Шотландии. На фестивали собирались лучшие музыканты со всего мира. И я впервые почувствовал там свою профессиональную силу - я играл на одном уровне с теми, кого раньше знал лишь по записям, кем в душе восхищался. Даже приглашение на работу от старейшего ливерпульского "Миссисипи-бэнд" получил.

- И?..

- Куда ж без языка... "Sorry - sorry", - и разошлись. Да и смог ли бы работать с черными музыкантами? На фестивалях встречаться, на "сессиях" - это одно, а работать, дышать в унисон - другое. Разные мы по мышлению.

- Аркадий Борисович, с вами очень интересно общаться, но газетная площадь ограничена. Поэтому последний вопрос: вы любите слушать, как играют ваши ученики?

- Хм, люблю - не люблю... Отвечу так: по крайней мере, критиканством я когда не занимаюсь.

© 2001 Советская Белоруссия

Дата публикации: 07.12.2001

Назад к списку статей


Пожалуйста, поддержите финансово данный проект

Перевод на счёт PayPal


© Терёхин Дмитрий 2004-2017